Недавно случайно попал на телепередачу из России с хорошим названием «Стихия»: выходят артисты и отлично читают отличные стихи. Сидишь, слушаешь, получаешь тихое удовольствие. И вот среди прочих, полуизвиняясь за своё неумение (не успел запомнить имя), не артист, режиссёр, с восхитительной для такого случая дикцией читает отрывок из «Облака в штанах». Ту часть, где нервы спрыгивают, «как больной с кровати», и «мечутся отчаянной чечёткой», пока у них не «подкашиваются ноги». Да, это там, где высвечивается неповторимое:

«Вошла ты резкая, как «нате!», 
муча перчатки замш,
сказала: 
«Знаете – 
я выхожу замуж».

Если бы Маяковский создал только этот кусочек, он остался бы в русской поэзии навсегда – кто же ещё мог срифмовать «замш» и «замуж»!

И сразу подумалось, что за его скрежещушими стихами («как будто жесть в ладонях мнут») стараниями той же власти, которая его посмертно возвеличила, был похоронен cтрастный и тончайший, ни на кого не похожий лирик.

Я не знаю, был ли поэт в Одессе в 1915 г., любил ли он Марию Денисову, которая была одним из прототипов героини «Облака». Но всем известно, какую роль в его жизни сыграла Лиля Юрьевна Брик. Практически весь «любовный» Маяковский посвящён этой женщине. Даже такая политизированная поэма, как «Война и мир», открывается коротким «Лиле».

У меня к Маяковскому отношение субъективное. В последних классах школы мне открыл его мой отец, причём не с официозной, а я бы назвал это с «нежной» стороны. Как он там в письмах называл Лилю Брик – «мой лисячий пёсик кис»? И «не домой, не на суп, а к любимой в гости, две морковинки несу за зелёный хвостик» - это тоже, чтобы вылечить её припухшие от недостатка витаминов глаза («зелень и ласки вылечат глазки»). И в последнем письме- крик уже с того света: «Лиля, люби меня!».

Ах, как Большаков читал стихи моего кумира. Кто помнит сегодня этого замечательного чтеца? А ведь он читал стихи как письма сидящей рядом Лиле – так и названо было самим автором: «Лиличка, вместо письма».

Музей в Гендриковом пер. был неповторим ещё и тем (управляли им сёстры Маяковского), что там можно было прочесть то, что было полностью изъято из других библиотек, всё, что как-то «цеплялось» за биографию поэта. Я, например, прочитал там всего Льва Лунца, за которого могли и посадить. Так и стоит перед глазами первая строчка из его рассказа «Пёсьи души»: «Пёсьи души – человеку тайна» - прелесть, что за фраза! А Велемир Хлебников!

Крылышкуя золотописьмом точайших жил,
Кузнечик в кузов пуза уложил.
Прибрежных много трав и вер,
«Пинь-пинь-пинь» - тарарахнул зинзивер. 
О, лебедиво, о, озари! 


Вот она, та самая фантасмагорическая «заумь»!

Но ведь Владимир Владимирович (я не сплетничаю) не был однолюбом.

Лучше, я думаю, пустить в ход воображение «красивого, двадцатидвухлетнего» автора, который тащит на своей «воловьей шее» «миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят». И это всё из «Облака», которое было допущено большевиками к публикации за одну лишь пророческую фразу: «в терновом венке революций грядёт шестнадцатый год». А ведь прав был парнишка: мук предстояло не мало – венец-то терновый, а не лавровый или из белых роз, как у Блока.

Что же, эти «миллионы» любовей никакого следа не оставили на бумаге? Нам известны прекрасные стихи к Татьяне Яковлевой. А другие между Лилей и Таней – не будем тревожить их полузабытые имена? А жена мхатовца Яншина, красавица Вероника Полонская, которая – единственная! – практически видела роковой выстрел? Закрыла дверь, услышала грохот вылетающей пули, открыла дверь и ухватила затухающий взгляд поэта, направленный на неё. А ведь любила его, от него не раз слышала, что «только большая, хорошая любовь может спасти меня». Он предлагал ей выйти за него замуж за месяц до своего конца. По его последнему письму она оставалась одной из его наследниц.

Нет, не мог Маяковский не оставить следов на бумаге обо всех этих разных «любёночках». Но ведь Лиля Брик имела право сказать, что её Володя стихами к Татьяне Яковлевой впервые «предал» её, так как всё остальное, что он написал, было посвящено или ей или никому. А так ли было на самом деле? Может, плохо искали, может, прятали или запрещали к публикации? Мои вопросы риторичны, но хочется верить, что «маяковедение» ещё не добралось до своих заветных, потайных «сусеков». После смерти поэта весь его архив был в руках Бриков. Все письма Яковлевой к Маяковскому Лиля сожгла, почему же не могла она всё, не относящееся к ней, припрятать или, не приведи Г-ди, сжечь? Цель таких поисков проста, «как мычание»: отделить грохочущего, пролетаризированного Маяковского, каким он хотел себя видеть, от того, каким он был, скажем, в «Про это». Таким я вижу первый том его ни с чем не сравнимой лирики. И «Хорошее отношение к лошадям» сюда же, и «А вы могли бы?», и «Послушайте!». А потом – вторая книга, где поэт «свободен от любви и от плакатов». Здесь его «беседы» с Горьким, Есениным, Пушкиным, с фининспектором, словом, всё, где нет «совка» и агитпропа. А дальше – пусть разбираются литературоведы.. И ещё – письма, что были опубликованы и ещё ждут огласки: ведь это тоже настоящая поэзия, крик души Маяковского. А душа поэта не всегда была отдана «атакующему классу».

Мы мало знаем о последнем двухлетии его жизни. Он дважды виделся с Татьяной Яковлевой, и вот что мелькает в магнитофонной записи беседы Геннадия Шмакова с Татьяной Алексеевной: «В свой второй приезд он не критиковал Россию, но был явно в ней разочарован». А вот поэт уже на обратном пути в Марселе встречается с художником-невозвращенцем Юрием Анненковым. Тот напрямую подсказывает Маяковскому не садиться на пароход, идущий в Одессу, а вернуться в Париж к Тане. В принципе этот план у Маяковского не вызывает возражений, но ему позарез нужно что-то доделать в Москве, а уж потом... Он не думал, что этого «потом» не будет – в визе откажут. И вот ещё одна «капля» (из записок Натальи Раскиной, включённых в книгу Венедикта Сарнова «Самоубийство Маяковского»).Некий художник Николай Гущин неведомыми путями оказался в Париже. Взыграла ностальгия. Плачет в жилетку Маяковскому. «А зачем тебе туда ехать?» - спрашивает поэт. «Работать для народа», - надрывается Гущин. «Брось, Коля, - гиблое дело» - и это, как нам говорили, «полпред советской поэзии»? (А ведь не послушался, уехал художник и сгинул где-то в клоповнике коммунальных квартир).

Из этих трёх «намёков» можно легко себе представить душевный настрой «горлана-главаря». С моей точки зрения, этого было достаточно, чтобы информация попал в соответствующие уши – железный занавес захлопнулся. И вот что пишет Лиля своей сестре Эльзе Триоле в Париж сразу после трагедии:

«Если бы я или Ося были в Москве, Володя был бы жив. Стихи из предсмертного письма были написаны давно мне и совсем не собирались оказаться предсмертными... «С тобой мы в расчёте», а не «Я с жизнью в расчёте», как в письме....Последние два года Володя был чудовищно переутомлён. К тому же ещё – грипп за гриппом. Он совершенно израсходовал себя и от каждого пустяка впадал в истерику. Я проклинаю нашу поездку».

Вот оно что – целых два года поэт был в состоянии прогрессирующего нервного срыва. Достаточно взглянуть на известную фотографию 1929 г.: спокойное лицо Осипа Брика, улыбающаяся Лиля и Маяковский с мрачным взглядом из подлобья, судорожно сжимающий плечо Лили из-за её спины...

Неужели чуткие сердца Бриков – ЕГО Бриков – не уловили настроя ИХ Володи? Неужели внешние события – провал с выставкой о 20-тилетней работе, уход из ЛЕФ,а и позорное, унизительное вступление в РАПП (принимали-то его издеваясь и глумясь – ведь не был «пролетарским поэтом!» ) не открыли

Брикам глаза и уши и позволили спокойно на длительное время уехать за границу? Почему для получения загранпаспортов они предъявили удостоверения работников ГПУ? Как будто торопились куда-то, как будто в срочную командировку уезжали. Чтобы потом сказать: «Если бы мы были в Москве, этого бы не случилось». История не терпит сослагательного наклонения.

Он, лучший и талантливейший, не был причислен к пролетарским писателям.

Пролетарскими были Жаров, Демьян Бедный, Безыменский... Это он, по Маяковскому был «так, ничего... морковный кофе». А кто-то писал «утомительно и длинно, как Доронин». А в «Во весь голос» пролезли, увековечив о себе память, «кудреватые Митрейки, мудреватые Кудрейки – кто их к чорту разберёт!» И некий важный Коган должен был «врассыпную разбежаться». Словом, врагов себе Владимир Владимирович наклепал порядочно. И совсем «распоясался» Маяковский, окружив свои «изваяния» «скверами, где харкает туберкулёз, где блядь с хулиганом да сифилис». И при этом утверждал, что «себя смирял, становясь на горло собственной песне». И Сталин это слушал, такую крамолу! Можно сказать, что очень неуютно ощущал себя в своей стране этот неистраченный лефовец. Поэтому только в будушее устремлено воображение поэта. И не дают ему покоя литераторы-современники, вся эта «банда поэтических рвачей и выжиг». А они что, так и присядут на задние лапки? Так облают, так обольют дерьмом – жить не захочешь! И не только потому, что собачился с ними - выше крыш был поэтище. Завидовали ему по-тёмному. И зарубежным его поездкам (в одном Париже шесть раз был!), и «реношке», которой так угодил Лиличке. А вот ещё рассказец. Во время НЭП,а понадобилась реклама. Есенин что ли мараться будет. Это ведь он писал: «...есть Маяковский, есть и кроме, но он их главный штабс-маляр – поёт о пробках в Моссельпроме». А ведь как классно: «Нигде, кроме, как в Моссельпроме!» Сидят некие рекламщики и мучаются над рекламой сберкассы под присмотром администратора. Попутно проклинают Маяковского, которому платят бешено, а почему – непонятно. В этот момент в дверях возникает сам мэтр. Администратор бегло описывает ему ситуацию. Владимир Владимирович сходу и повелительно: «Пиши – кто куда, а я в сберкассу». И всем становится понятно, почему Маяковскому так охотно платят, но зависть от этого только растёт.

В каком же состоянии находится этот человек? Я бы назвал это враждебным одиночеством, усугубленным физическим страданием от длительного, тупого, изнуряющего гриппа. Он представляется мне тем самым обнажённым нервом из его же «Облака», которому скоро сто лет и которое всё больше содрогает, если уметь его читать. И никого кругом, кроме красавицы Вероники Полонской, чужой жены. Когда был установлен памятник Маяковскому в Москве, Лиля Брик бросила реплику кому-то, кто восхитился мощью фигуры поэта: «А ведь в жизни он был плакса». Неправда ваша, тётенька! Могу с полной отвественностью, как врач, сказать: не о кладбищенских плакальщицах идёт речь – о человеке, реактивность которого не нам с вами чета. Не кожей, а чем-то другим, назовём это душой, повёрнут он к миру в каждый данный момент. И вот это необъёмное, безраничное облако прислонилось, приникло к Веронике Витольдовне, как ребёнок в горе своём приникает к материнской груди. Сколько душераздирающих сцен мы черпаем из последних откровений Полонской. И вот эта последняя, роковая... Вспомните, не впервые решение предлагалось револьверу с одной пулей в барабане – тогда, с Лилей проскочило – была осечка, но, может быть, эта попытка сделала поэта счастливым. А не попробывать ли снова? Услышит, вернётся (не может не вернуться!), не пойдёт на свою несносную репетицию! Он был не только поэтом, он был игроком, страстным, азартным до умопомрачения – в карты, в биллиярд, в ма-джонг, во что угодно.И здесь подумал, что и сейчас выручит револьверишка (всего-то одна пулька!), вернёт последнюю любовь. Вернулась, тотчас вернулась, но было поздно – хоть продолжай запланированную репетицию. – А сказав «моя революция», стал сам себе врать и одновременно выбираться из собственного вранья, в котором докатился до прославления ГПУ.

Поэтому так точна и уместна фраза Марины Цветаевой: «Двенадцать лет подряд человек Маяковский убивал в себе Маяковского-поэта, на тринадцатый поэт встал и человека убил».

На малом отрезке времени, друг другу в затылок, разместилось всё, что можно было назвать поражением, тупиком: невозможность встречи с Яковлевой, неопределённость отношений с Полонской, позорное вступление в РАПП, провал с толь дорогой для него выставкой о двадцатилетии его поэтической работы, отъезд Бриков, полное одиночество в существовавшей тогда среде «пролетарских» литераторов, наконец, этот непреходящий изматывающий грипп – совсем уж обидная кара при его-то любви к стилю «комильфо». Но главное, что всё это происходило на фоне тяжелейшего морального кризиса – не только не получилось «горлана- главаря», но и не хотелось им быть, не то получилось в стране, о чём мечталось, о чём он писал в поэме «Хорошо» на самом пике НЭП,а (Окна разинув, стоят магазины...Бём грошом – очень хорошо!). В 30-м году НЭП был уже практически разгромлен, ленинская формула «всерьёз и надолго» похерена, и это тоже было огромным разочарованием, а для «дэнди» Маяковского особенным. Мне представляется, что он увидел: не перескочить ему «через головы поэтов и правительств», не поднять «все сто томов своих партийных книжек», а остаётся «над родной страной пройти стороной, как проходит косой дождь». И это означало смерть, и «поэт встал и человека убил».

А теперь предположим, что этого рокового выстрела не было. И хотя, как всем известно, «история не терпит сослагательного наклонения», сообразуясь с тем, что мы знаем о том «распрекрасном» времени в СССР, можно было бы предвидеть судьбу поэта. Здесь мне на помощь приходит отрывок из воспоминаний Вероники Витольдовны Полонской – её разговор по телефону с Маяковским накануне его самоубийства. За день до этого уже было написано предсмертное письмо, и поэт читал его Полонской по телефону, умоляя связать её жизнь с ним. В запальчивости он произносит: «О, Господи!» «Я удивилась, - пишет Полонская, - разве вы верующий?» «Ах, я сам ничего не понимаю теперь, во что я верю». Для меня, моего восприятия всей ситуации – это не обмолвка, это крайняя степень растерянности. С таким «моральным багажом», как сказали бы правоверные большевики («Гвозди бы делать из этих людей»), далеко не уедешь, а, иначе, уедешь очень далеко. Каким бы ни был Маяковский, человеком он был честным и искренним. А это качество привело бы его, а лучше сказать, завело бы его «не в ту степь». Ведь весь круг людей из ГПУ, которые тёрлись возле Бриков, был расстрелян, и двух мужей Лили – Краснощёкова и Примакова – тоже пустили в расход. И Лиля была в одном из расстрельных списков, и Сталин лично надписал: «Жену Маяковского не трогать». Когда это было? Лет через семь после смерти поэта. А так бы загребли бы его вместе со всей лилиной «весёлой» компанией, и Бриков, разумеется, впридачу. Ведь они попали бы под «ежовщину». По-моему, никаких сомнений. И это было бы второе убийство поэта, который «несчастливо» избежал самоубийства в 30-м году.

Ушёл из жизни – и забыли. В 1934 г. Примаков ещё был в фаворе, и он довёл письмо Лили до адресата. Резолюция Сталина включала не только характеристику поэта. За ней шла приписка, о которой почему-то не говорили в открытую: «Пренебрежение к его памяти – преступление». Ни много, ни мало: не любишь Маяковского – иди в лагерь. Поэтому «Маяковского стали насаждать, как при Екатерине картошку» (Л. Пастернак). И так продолжалось аж до перестройки, когда книжный рынок заполнился легко продаваемой макулатурой. И незаметно Маяковский был «убит» в третий раз, - как в начале тридцатых, его перестали переиздавать – вместо него пошли вход сплетни о нём, достоверная часть которых помогла мне написать это эссе.

И я возврашаюсь к своему собственному началу. Надо верить поэту, верить строчкам его письма, обращённым к «товарищу правительству»: действительно, с ужасом безысходности жить нельзя. Но и нельзя с водой выплёскивать ребёнка. Мне хочется, чтобы очищенный от накипи большевизма Маяковский вошёл в русскую литературу как великий лирический поэт, так и не ставший при жизни «пролетарским».